Привет, All!
Леонард Млодинов
Радуга Фейнмана. Поиск красоты в физике и в жизни
а заре своей научной карьеры Леонард Млодинов работал в Калифорнийском технологического институте. Сам Млодинов к тому времени стоял на распутье - чем заниматься в физике далее. Как повторить первоначальный успех, за который он был приглашен в Калтех? В чем должно заключатся его новое исследование? Был конфликт между завышенными требованиями к самому себе и требованиям, которые предъявляли к нему окружающие. ужно ли и дОлжно удовлетворять ожиданиям окружающих? Вот вопросы, которые стояли тогда перед молодым физиком.
В том же Калтехе Млодинов познакомится с известным физиком Ричардом Фейнманом. И вот Млодинов, совершенно отчаявшись, решается поговорить с ним, в надежде, что старый и опытный физик поможет найти ему выход из творческого тупика.
----
Хоть Фейнман и порицал изучение философии, трения между ним и Марри состояли в разнице философий. Фейнман говаривал, что физики бывают двух видов: вавилоняне и греки. Он ссылался на противостояние философий этих древних цивилизаций. Вавилоняне сделали первые великие шаги западной цивилизации к пониманию чисел, уравнений и геометрии. о именно позднейшим грекам - особенно Фалесу, Пифагору и Евклиду - мы обязаны созданием математики. Вавилоняне пеклись исключительно о прикладной части своих расчетов, то есть об адекватности описания физического положения вещей, а не о том, насколько они точны или вписаны в более масштабную логическую систему. Фалес и его последователи-греки, с другой стороны, сформулировали представления о теореме и доказательстве - и потребовали, чтобы любое утверждение признавалось истинным только в случае точного соответствия логической системе подробно изложенных аксиом или допущений. Попросту говоря, вавилоняне сосредоточивались на явлениях, а греки - на внутреннем порядке, обусловливающем эти явления.
Оба подхода могут быть вполне могучи. Греческий подход привносит силу логического аппарата математики. Физики этого сорта частенько следуют за математической красотой теоретических построений. Что привело ко многим красивым прикладным проявлениям математики - к классификации частиц Марри, в частности. Вавилонский подход оставляет некоторую свободу фантазии и дает возможность следовать за инстинктом или интуицией, за "нутряным чутьем" в отношении природы, не беспокоясь о точности и доказательстве. Такая эстетика тоже породила множество побед - побед интуиции и "физических рассуждений", то есть рассуждений, основанных ключевым образом на наблюдениях и интерпретациях физических процессов, а не на математике. По сути, физики, применяющие такой способ мышления, иногда нарушают формальные правила математики или даже выдумывают странные новые (и не доказанные) методы расчетов - на основании своего понимания экспериментальных данных. В некоторых случаях математикам приходилось идти замыкающими: либо оправдывать новоизобретенные физиками способы применения математических представлений, либо разбираться, почему такое "недозволенное" использование математики все равно дает на выходе довольно точные ответы.
Фейнман считал себя вавилонянином. Он доверялся своему пониманию природы, чтобы оно вело его, куда захочет. Марри же скорее относился к греческому типу - он желал категоризировать природу и извлекать точный математический порядок из имеющихся данных.
Как бы ни бесило Марри нежелание Фейнмана считать внутренние элементы протонов кварками, это вполне ожидаемо от мыслителя вавилонского типа. Объясняя некоторые данные, Фейнман указывал, что, судя по ним, там должна быть некоторая внутренняя структура. Однако не усматривал никакой убедительной причины для следующего шага - признания во внутренней структуре той, которую предлагал Марри. Мыслителю греческого типа одного факта, что такое признание сообщит законченность красивой математической классификации, было бы достаточно, чтобы это шаг сделать.
есмотря на Фейнмановы названия для этих подходов - вавилонский и греческий, - сходные философские разногласия возникали между многими другими персонажами и течениями в истории, в том числе и среди самих греков, пример тому - Платон и Аристотель. Платон верил, что суть явлений материального мира - в вечных незыблемых закономерностях. Именно такие закономерности, в математических терминах, и ищут физики вроде Марри. Аристотель же считал, что Платон ставит телегу впереди лошади. С его точки зрения, идеальное (то есть абстрактное) описание природы - миф или, быть может, просто удобство, а на деле следует заниматься явлениями, воспринимаемыми органами чувств. Как и Фейнман, он боготворил природу как таковую, а не (возможные) сущностные абстракции.
Фейнмановское различение этих подходов отражает, как мне кажется, и теория Сперри о двух полушариях мозга. Левое, ищущее порядка и организации, - Марри, грек, платоник, а правое, воспринимающее закономерности с упором на интуицию, - Фейнман, вавилонянин, аристотелевец. В свете физической укорененности этого различия в мозге неудивительно, что оно распространяется и за пределы физики - на то, как двое этих ученых жили. Это выбор образа жизни, перед которым, не осознавая этого, вскоре окажусь и я.
----
Вовремя этих разговоров Млодинов попросил разрешения записывать из беседы на диктофон, а потом, через двадцать лет достал эти запылившиеся кассеты, прослушал их, и ему пришло в голову, что эти разговоры могут быть интересные другим людям, необязательно физикам.
----
Примерно год назад я копался в пыльных коробках, которые сдал на склад далеко за городом. В одной, среди многолетней давности записей со времен колледжа, я обнаружил дешевые старые диктофонные кассеты, записи с которых легли в основу этой книги. Фиксируя наши разговоры, я не знал, что хочу написать книгу - или что вообще на такое способен, но не сомневался, что хочу писать о Фейнмане. Мне представлялось, что любой, кто знал его и имел склонность к литераторству, чувствовал бы то же самое. о вот не писал я о нем, и пленки лет двадцать дремали себе спокойно. Думаю, все дело в том, что в те времена у меня просто не было цели.
Переслушивая их заново, по прошествии стольких лет, я скучал по Фейнману - по ворчливому, необщительному учителю, чей дух не удалось сломить даже неизлечимому раку. И я скучал по тому, кем был сам, - пылкому, невинному студенту, у которого вся жизнь впереди. И вот тогда цель этой книги прояснилась.
В эпилоге "Фейнмановских лекций по физике", которые я давным-давно читал в киббуце в Израиле, он обозначил цель: "Больше всего я хотел, чтобы вы оценили этот чудесный мир и то, как на него смотрит физик". Он поскромничал: взгляд на мир, открывающийся в его книгах, - не просто любого физика, а отчетливо его личный. Именно этой цели достиг, надеюсь, и я - в этой книге. Ибо Ричард Фейнман всегда знал, как добиться от мира всего, что тот мог предложить, и как извлечь все возможное из таланта, коим Бог - или просто генетика - наградил его. Это все, на что можно уповать в жизни, и за годы с его смерти я обнаружил, что это - ценный урок.
----
Книга ближе к мемуарам, в ней много разговоров, касающихся больше жизни, чем физики, и это - хорошая книга, которая мне понравилась.
Рекомендую, если хочется чего-то качественного нехудожественного.
До новых встреч! Glazynov Maxim V.
... С уважением, Максим В. Глазунов
--- SimpleX 'Next' 0.49
* Origin:
http://glazynov.github.io (2:5020/828.21)