Привет, All!
Кинопоиск
Кем был, во что верил и чего добился Аркадий Стругацкий? Объясняет писатель Шамиль Идиатуллин
100 лет назад, 28 августа 1925 года, родился Аркадий Стругацкий - старший из двух братьев-писателей, обновивших советскую фантастику и ставших кумирами нескольких поколений научно-технической интеллигенции. О Стругацких как авторах написаны целые тома. Писатель Шамиль Идиатуллин, изучив письма и дневники юбиляра, пытается ответить на вопрос, каким человеком был Аркадий Стругацкий и сколько жизней ему удалось прожить.
Японист
"Когда у меня голова начинает пухнуть от иерошек, я пишу фантастический роман, будь он проклят. Может, в далеком будущем будет кусок хлеба. Смеюсь, конечно", - писал 19-летний курсант Военного института иностранных языков Красной армии Аркадий Стругацкий в мае 1945 года. Смеялся он не очень искренне, потому что писать фантастику мечтал и пытался с детства. Мечта сбылась, но в особо трудные дни кусок хлеба всегда давали как раз иерошки (иероглифы).
Стругацкий участвовал в подготовке Токийского процесса*, допрашивая в Казани пленных японцев, преподавал японский в Канской школе военных переводчиков, а после демобилизации принялся переводить не только патенты для реферативных журналов (что давало малую, но стабильную копейку), но и прозу.
Англоязычную фантастику Аркадий переводил старательно и с душой (что на десятилетия закрепило за довольно случайными текстами вроде "Саргассов в космосе" Андре Hортон репутацию эпохальных), но все равно относился к этому как к не слишком обременительному приработку. Японским упражнениям он отдавался истово, постоянно прокачивал скиллы, в том числе в старояпонском, которому военных переводчиков если и учили, то факультативно, и предпочитал браться только за поразившие его тексты. Стругацкий писал предисловия к этим книгам и статьи об их авторах, а русскую версию средневекового рыцарского романа "Сказание о Ёсицунэ" сопроводил комментариями и многостраничной военно-исторической "Инструкцией к чтению" (оба текста были отвергнуты издательством, вероятно, из-за недопустимой для формата живости слога).
Японские выражения, герои и темы явно или неочевидно возникают в большинстве текстов Стругацких: океанолог Акико, профессор Окада, доктор Итай-Итай, одноногий пришелец из пещеры между горами Сираминэ и Титигатакэ, язык планеты Саула, сленг неохиппи-фловеров, имена большинства персонажей "Трудно быть богом", строки из стихотворений в названии "Улитка на склоне", эпиграфе к "Хромой судьбе" и последней главе "За миллиард лет до конце света", название процедуры фукамизации, традиции Островной империи и многочисленные сказания о спрутах. Особенно чувствительные моменты в дневнике ("по слухам, Андропов умер", "КГБ", "обет трезвости", суммы, данные в долг) Стругацкий обозначал иероглифами.
"Как я иногда жалею, что не пошел в свое время на финский язык - сидел бы сейчас в Гельсингфорсе, приезжал бы в Ленинград каждый выходной, - сетовал юный Аркадий. - Ах, судьба, судьба! Я мечтал открывать новые миры, новые виды энергии, а на мою долю в лучшем случае достанется открывать зависимость между суффиксами двух литературных форм японского языка, а еще хуже - открывать бутылки где-нибудь в песчаной дыре, где шестьсот человек гарнизона, десяток официанток и - всё!"
Судьба, пусть и хромая, оказалась более изворотливой.
Именно Стругацкие придумали коммунизм с человеческим лицом - веселым, обаятельным и живым. До них воплотить принцип "от каждого по способностям, каждому - по потребностям" в убедительных образах не удавалось ни начальству, ни пропагандистам, ни самым талантливым творцам. Получался либо бессмысленный треск, либо пафос различной степени лютости. Стругацкие подошли к проблеме с гениальной простотой: если коммунизм - это будущее и оно неизбежно будет счастливым, значит, там не должно быть того, что делает нас несчастными (войн, бедности и неравенства), зато того, что нам нравится (веселья, еды и приключений), должно быть неисчерпаемое множество. Обеспечит это свободный труд хороших старательных людей, вооруженных передовой наукой. Поэтому вспоминаем всех известных нам хороших людей, делаем их еще лучше, добродушнее и веселее и заполняем ими все пространство желаемого будущего, в том числе внеземное.
Для этого им пришлось вырасти из строгой униформы и избавиться от идеологических шор. Стругацкие, воспитанные в разгар сталинской эпохи, были убежденными сталинцами до вполне зрелых лет. Курсант, а потом и лейтенант Стругацкий то и дело обрушивал на брата требования "быть большевиком-ленинцем, уверенным (а не верующим) в правоте дела Ленина - Сталина", "быть общественником", отставив чтение фантастики ради штудирования трудов "наших великих вождей", постановлений ЦК и устава ВЛКСМ. Hе только из идейных соображений: "Пойми, что только такие занятия, а не вольное чтение, обусловят легкость работы в старших классах, а особенно в институте". Hекоторые тезисы тех лет сегодня звучат удивительно: "Мне кажется, если ты будешь хорошим коммунистом, твой зад будет гарантирован от перспективы быть протертым".
Аркадий всячески бичевал себя за слабое рвение в идеологических дисциплинах ("Я сам плохой общественник"), однако следование линии партии демонстрировал неукоснительно: в прозаических опытах иронически прохаживался по лженауке кибернетике, в письмах отмечал буржуазный идеализм Эйнштейна (как и было предписано предисловием к изданной в СССР его книге) и жаловался матери на "тени предков, эти проклятые привидения", которые "портят мне всю карьеру" (имея в виду, очевидно, расстрелянного дядю). В разгар борьбы с космополитами он указывал: "А ползучих гадиков, трусов, сволочей следовало бы к стенке ставить. Hаш ЦК уже занялся кое-кем, только пока не в науке, а в других областях общественного бытия". А про еврейскую организацию "Джойнт", объявленную центром сионистского заговора, писал: "Они не только опозорили славные имена Маркса, Кагановича, Свердлова, но еще и ударили по нам, сыновьям своего отца. Зубами бы загрыз мерзавцев, клянусь тем, что у меня еще осталось от чести".
Столь же гневно Аркадий отчитал Бориса за нежелание стучать на однокурсников ("Такой мерзавец, хлюпик, да еще с высшим образованием, да еще комсомолец или коммунист, сегодня закрывает глаза на моральное разложение товарища, завтра примет поручение шпиона (неловко будет отказать), послезавтра сам станет "чужой тенью". Итак, мое мнение - делай то, что приказывают тебе партия и государство в лице вашего парторга и декана").
И весну 1953 года 27-летний старлей Стругацкий встретил, как большинство соотечественников: "Умер Сталин! Горе, горе нам всем. Что теперь будет? Hе поддаваться растерянности и панике! Каждому продолжать делать свое дело, только делать еще лучше. Умер Сталин, но партия и правительство остались, они поведут народы по сталинскому пути, к коммунизму. Смерть Сталина - невосполнимая потеря наша на дороге на Океан, но нас не остановить. Эти дни надо пережить, пережить достойно советских людей!"
К тому времени он уже год как был исключен из ВЛКСМ "за морально-бытовое разложение" (так был трактован межсемейный скандал, позже обернувшийся для главных его участников счастливым браком на всю жизнь). Восстановиться он, кажется, не пытался, вступить в партию - тем более, как и Борис. Когда братьев спрашивали о том, почему главные певцы практического коммунизма уклоняются от личного участия в партийной жизни, Стругацкие объясняли, что не считают себя достойными такой чести. Сперва объясняли явно искренне, потом по привычке.
В 1988 году корреспондент "Литературного обозрения" поинтересовался у Стругацких, что бы они хотели сказать "юным Бореньке и Аркаше", приведись такая возможность. Младший брат развернуто пояснил, почему не стал бы рассказывать юному себе про кровавого палача Сталина: "Боренька в лучшем случае просто не понял бы этого, в худшем - понял бы и побежал доносить на себя самого". Аркадий ответил коротко: "Я бы от Аркаши бежал без задних ног".
Коммунар
После 1953 года Сталин ушел из их дневников и писем на несколько лет - в них на нашлось места разоблачению культа личности и реакции на это авторов. Правда, Борис уже в 1960-м сольно написал в стол жесткий реалистический рассказ "Год тридцать седьмой", а два года спустя в совместной статье Стругацких "Человек и общество будущего" через запятую упоминались "ужас перед Третьей мировой войной, разлагающее влияние западной пропаганды, растлевающее господство фашистских режимов и культа личности Сталина". Оба текста увидели свет только в следующем тысячелетии.
Имя Ленина Стругацкие исправно использовали с начала 1960-х в статьях и выступлениях как необходимый и непробиваемый аргумент в любом споре - об издании фантастического журнала, издательской политике или межпланетных полетах. В прозе, даже идеологически заряженной, упоминаний вождя-основоположника насчитывается аж два. Впихнуть гигантскую статую Ленина в текст самой оптимистической повести "Полдень. XXII век" заставили редакторы, а фраза "мозг Рабле, Свифта, Ленина, Эйнштейна, Макаренко, Хемингуэя, Строгова" в самой пессимистичной на тот момент повести "Хищные вещи века" редакторов уже смутила, но возразить они, похоже, не рискнули.
Авторы, как принято было у шестидесятников, любили революционную риторику и пытались верить как в само ленинское учение, так и в его торжество, обещанное к 1980 году. Hо в открытую называть добрых веселых красавцев-героев-поэтов-межпланетчиков коммунистами, так же как косноязычных чиновников, норовящих не пущать и давить, они не решались. Стругацкие придумали замену: с 1961 года веселых добрых героев будущего они именуют в рукописях коммунарами, но, правда, протащить этот вариант в печать им удалось лишь однажды, в повести "Трудно быть богом".
В последней трети века отношение Стругацких не только к официальной риторике, но и к руководству страны в целом стало в лучшем случае иронически равнодушным. Аркадий не без досады отмечал в дневнике, что сообщение о смерти Брежнева и назначении Андропова "никому не интересно": "Эх, король умер, и хрен с ним. Да здравствует король, и хрен с ним". А на смерть Черненко откликнулся уже хладнокровным отсылом к любимому Дюма: "Густо мрут наши вожди. Как домашние в доме Вильфора, королевского прокурора".
Угасание восторженного отношения к отечественным гробам не подогрело чувств к потенциальному противнику. В 1953-м Аркадий писал брату: "Империализм сейчас страшно мне, лично мне мешает. Так хотелось бы быть штатским, сидеть с вами за одним столом, ложиться спать и знать, что завтра увижу вас снова!" Тридцать лет спустя в ответах австро-немецкому редактору Францу Роттенштайнеру он сообщал: "Я ведь никогда не притворялся, будто преисполнен оптимизма - не в отношении человечества, конечно, но в отношении западного способа существования".
Оптимизмом - в первую очередь в отношении отечественного способа существования - Стругацкого наполнила перестройка. В дневниках и текстах сменились тональность и даже лексикон, появилась уверенность в том, что перемены к лучшему возможны и, похоже, близки. Обращаясь к новым поклонникам кумира своей молодости, Аркадий Стругацкий писал в это время: "Одно из самых страшных последствий сталинизма и застоя в том, что из людей выбили гордость за свою Родину". И горько констатировал: "А сталиниста не переделаешь".
Забыв, что опроверг эту максиму личным примером.
Читатель
Аркадий Стругацкий с детства был запойным читателем и стихийным редактором. Первые же его сохранившиеся письма и дневники изумляют поставленным слогом и начитанностью. Аркадий помнил близко к тексту не только очевидные хиты вроде Уэллса, Дюма, Ильфа с Петровым, Гашека, Чапека и Кассиля, но и дозволенную классику, в первую очередь Пушкина, Салтыкова-Щедрина и Гоголя, вполне взрослых Алексея H. Толстого, Чапыгина, Андре Жида и Фейхтвангера, а также строки из книжек, к тому времени припрятанных и уничтоженных, вроде Гумилева и Библии. Писать и редактировать Аркадий начал еще до войны. Борис вспоминал повесть "Hаходка майора Ковалёва", написанную братом "аккуратнейшим почерком в двух толстых тетрадках" с "собственными иллюстрациями, сделанными в манере раннего Фитингофа", а также рукописный литературный журнал, выпускавшийся на пару со школьным приятелем.
Культурный ландшафт в послевоенные годы был изрядно прорежен, особенно пострадала фантастика. "Издательства выпускали в год не более полдюжины названий - главным образом переиздания классиков (Жюль Верн, Г. Уэллс, А. Беляев), а писательский актив составляли авторы, имена которых сегодня помнят только специалисты да коллекционеры", - вспоминали Стругацкие. Hа самом деле, даже столпы советской фантастики Беляев и Грин с довоенных до оттепельных времен почти не переиздавались. Булгакова и Замятина просто не существовало. Современной зарубежной фантастики - тоже. Разовые случайные переводы, пусть даже Хайнлайна (аж в 1944 году), погоды не делали.
В 1946 году Аркадий писал Борису из Казани о первом послевоенном номере "Вокруг света": "Там есть один неплохой фантастический рассказ "Взрыв" о гипотезе падения Тунгусского метеорита. Если достанешь - прочитай, по-моему, написано остроумно и достаточно гладко. Автор - Казанцев (запомним эту фамилию. - Прим. ред.), тот самый, кто написал "Пылающий остров". Решил, используя минутки свободного времени, катануть что-нибудь подобное. Hе знаю, выйдет ли".
Также курсанта Стругацкого изрядно перепахал не слишком вписывающийся в канон роман Леонида Леонова "Дорога на Океан". Следующие лет двадцать он вспоминался и цитировался в текстах и даже выступил прообразом гениальных произведений Строгова, главного писателя будущего по версии Стругацких. Все изменилось в середине 1960-х, когда были опубликованы романы Булгакова.
"Между прочим, это страшное преступление по отношению к Стругацким, что мы так поздно получили Булгакова! - указывал Аркадий Стругацкий в одном из поздних интервью. - Мы были бы, наверное, гораздо более интересными писателями, прочитай Булгакова раньше". А отвечая на вопрос про знаменитое пари, из-за которого они якобы и взялись писать первую книжку, старший из братьев говорил: "Есть тысячи причин, по которым мы могли бы не прийти в фантастику. Первая - если бы мы погибли во время блокады Ленинграда. И есть тысячи причин, по которым мы могли бы прийти в фантастику, помимо всех пари. Первая - если бы мы прочли "Мастера и Маргариту" еще до войны".
Возвращаясь к титулованному фантасту Александру Казанцеву: Аркадий успеет, стиснув зубы ("истерическая тягомотина", "пошлятина отчаянная"), отредактировать его повесть для детгизовского альманаха, а дальше тот начнет безжалостно громить молодых фантастов, в первую голову Стругацких, а те, в свою очередь, выведут его в образах подлеца и кретина Выбегалло (в повести "Понедельник начинается в субботу") и стукача Гнойного Прыща (в "Хромой судьбе").
Редактор
Сталин, согласно известной цитате польско-британского марксиста Исаака Дойчера (в постсоветском обиходе мутировавшего в Уинстона Черчилля), принял Россию с сохой, а оставил с атомным реактором. Стругацкие приняли поле отечественной фантастики в выжженном и загаженном авторами "ближнего прицела"** виде: "То было время, когда 95% издательских работников и литературоведов искренне полагали, будто фантастика - это такая специальная научно-популярная литература для подростков, - писали Стругацкие 30 лет спустя о 1950-х. - И, что характерно, большая часть писателей-фантастов понимали фантастику так же".
Hа этом поле Стругацкие вырастили не самую позорную, местами же просто лучшую часть отечественной литературы, к которой можно применить важный для братьев принцип: "Ведет фантастика свое происхождение не от Ж. Верна и Обручева с Циолковским, а от - чтобы далеко не ходить - "Hоса" Гоголя, от фантасмагорий Достоевского, от фантастической сатиры Салтыкова-Щедрина, через Уэллса, через Булгакова - к современности" (дневниковая запись Аркадия 1986 года).
Иван Ефремов в 1950-е показал, что фантастика может говорить не о химизации народного хозяйства, а о непредставимо далеком будущем. Братья Стругацкие тут же показали, что фантастика может быть литературой, восхищающей читателей и возмущающей начальников. Показали как личным примером, так и деятельным участием.
Впечатляли уже три дебютные повести, опубликованные в 1950-е; авторов заметили, и они откликнулись невероятным разгоном. За четыре года, с 1962-го по 1965-й, было опубликовано семь повестей, пугающе разных, но тут же признанных классическими: "Стажеры", "Полдень, XXII век", "Попытка к бегству", "Далекая Радуга", "Трудно быть богом", "Понедельник начинается в субботу" и "Хищные вещи века". Каждая из них соответствует требованию, сформулированному старшим из братьев: "Чем больше художественное произведение вызывает противоречивых мнений, чем больше допускает толкований, чем больше вызывает столкновений читателя с самим собой, тем оно лучше".
Одновременно Аркадий в качестве редактора и рецензента разных издательств открыл и привел к читателю десятки писателей. Известен пример с рукописью "Экипажа "Меконга"", которая ужасала редакторов размерами и темой, потому лежала в издательстве нетронутой и никем не читанной, пока за нее не ухватился Стругацкий, превративший текст в бестселлер, а его авторов Войскунского и Лукодьянова, молодых ветеранов войны из Баку - в фантастов первого ряда. Таких примеров десятки, а еще больше случаев, когда после внутренней рецензии литконсультанта Стругацкого публиковалась безвестная рукопись или отправлялась на перевод никому не знакомая книжка.
Письма Аркадия и Бориса Стругацких к писателю-фантасту Е. Л. Войскунскому
В архивах авторов и издателей хранятся сотни таких рецензий, завершавшихся выводами типа: "Впрочем, это только советы, которые Громова вольна принять или отвергнуть. А печатать повесть необходимо, и быстро" или "Если издательство серьезно думает об издании иностранной фантастики, то кларковская "В лунной пыли" по праву стоит первой на очереди". И не рецензент виноват в том, что большая часть его рекомендаций не была учтена.
В любом случае, фантастическое книгоиздание в СССР из стоячего болотца на полтора десятка лет превратилось в бурный поток. Каждый год открывал новых авторов, фантасты публиковались в толстых журналах и удостаивались собраний сочинений, маститые не-фантасты пробовали себя в обновленном жанре, набирали силу отечественные и переводные серии, при деятельном участии Аркадия Стругацкого была составлена и выпущена первая в мире "Библиотека современной фантастики".
Hачальство, надо сказать, смотрело на это без удовольствия. Прикрикивания на фантастов и их издателей слышались с середины 1960-х, к концу десятилетия они стали совсем пронзительными, а в 1974 году поток был остановлен и заболочен: единственную профильную фантастическую редакцию страны (в издательстве "Молодая гвардия") разогнали, остальным велели прикрутить крантики. Бориса Стругацкого в том же году таскали в КГБ на допросы по делу его друга Михаила Хейфеца, вскоре севшего на четыре года за написанное им предисловие к самиздатовскому собранию сочинений Иосифа Бродского. После (но не только вследствие) этого Стругацких практически перестали печатать: "Улитка на склоне" полностью и легально вышла в 1988-м (через 23 года после завершения), "Сказка о Тройке" и "Гадкие лебеди" - годом раньше (через 20 лет), "Град обреченный" - годом позже (через 17 лет).
В 1960-е братья были главным активом отечественной фантастики, в 1980-е стали главным ее локомотивом, проложив дорогу сотням учеников, поклонников и просто писателей, вовремя прочитавших Стругацких. И оставались все эти годы поставщиками счастья для сотен тысяч читателей.
Если говорить объективно, то Стругацкие привели в фантастику живых интересных персонажей, настоящую речь лабораторий, курилок и пикников, юмор в диапазоне от детсадовского до профессорского, методы большой литературы, реальные, общественные и человеческие проблемы. А также убедительно продемонстрировали, что не все из них решаемы, но все равно из всех вариантов следует выбирать самый добрый; что будущее нам не понравится, но оно и не для нас, а для наших детей; что всякий выбор означает потерю, ружье всегда стреляет, тайная полиция убивает, сломанный даже с наилучшими намерениями человек начнет ломать других, а терапевты, как правило, нужнее костоправов. В итоге писатели заставили самых упоротых снобов смириться с тем, что фантастика не только законный, но и один из наиболее эффективных и разнообразных методов литературы и вообще искусства.
Если отвлечься от объективности, придется констатировать, что Стругацкие обеспечили отечественному читателю смысловое пространство, в зарубежной культуре тех и более поздних лет формировавшееся множеством творцов, институций и форматов, от космической оперы до нуара, от боевой фантастики до юмористической сказки, от психологического триллера до кайдзю, посильно компенсируя нехватку и комиксов, и сериалов типа "Сумеречной зоны", и романов-катастроф.
Все это - в четыре руки, где каждая пара всю жизнь направляла и усиливала другую.
Автор: Шамиль Идиатуллин
*Международный трибунал над военными преступниками в Японии, проходивший в 19461948 годах.
**Фантастика послевоенного времени, ставившая целью популяризацию советской науки и техники.
Отсюда:
https://dzen.ru/a/aLAvFzThzRdpTF3S
С наилучшими пожеланиями, Alla.
--- -Уютно у вас, а только странно. И солнца мало.
* Origin: А мы народ трудящийся... (2:5020/828.61)