О съемках фильма "Асса"
From
Dmitry Protasoff@2:5001/100 to
All on Wed Sep 16 15:39:33 2026
Hello All!
"Снимая "Ассу", мы долгое время были в облаке всецело поглощавшей нас работы. о несколько раз все же пришлось и почувствовать странные звонки и сигналы нового времени. е скажу, чтобы сигналы эти были особенно радостными, напротив, впечатление оставляли странное и скорее тягостное.
ам нужно было снимать в гостинице "Ореанда" - ну, где ж еще мог остановиться Крымов, приехав зимой в Ялту? Директор этой фешенебельной, только что перестроенной шведами гостиницы, крепкий гебист из прежних времен, с холодным отточенным взором, нашему директору в съемках вдруг взял и решительно отказал. Дело происходило уже после знаменитого кинематографического съезда, у меня в кармане была красная книжечка секретаря Союза, по тем временам это была фигура государственная, с этой книжечкой я временами чувствовал себя чем-то вроде сегодняшнего Говорухина, но никому ничего не говорил.
- Ладно, - подумал я. - Схожу-ка посмотрю, как действует эта самая красивая книжица...
Я позвонил директору, сказал, что хочу повидаться - выражений радости в ответ не услышал.
- Я ж уже видался с вашим директором. Какой смысл? - вяло спросил он.
- Я приду - объясню, - нагловато продолжал я, уже сам начав слегка давить тот самый государственный форс, которому пытался учить Славу.
- у, приходите.
Просидев в предбаннике минут двадцать пять, я наконец попал в начальственный кабинет. е отрывая от кресла задницы, он исподлобья посмотрел на меня - во взгляде чувствовалась стальная андроповская выучка.
- Здравствуйте, я - секретарь Союза кинематографистов СССР, - начал я, прикидывая в уме, как бы половчее ввернуть ему эту самую волшебную книжечку. - Мне хотелось бы...
- е важно, что вам хотелось бы. Существует режим города Ялты. Существует режим этой гостиницы. Я вашему директору сказал ясно: в "Ореанде" вы снимать не будете. Зачем вы пришли?
- ет таких режимов, которые не предусматривают исключений для случаев, когда это необходимо.
- Есть такие режимы!
- ет таких режимов!
- Если вы пришли спорить, то вот вам мое слово: в эту гостиницу вы войдете через мой труп.
- Если вы настаиваете именно на этом, то будет труп...
- Выйдите вон.
Кровь хлынула мне в башку. Я вышел вон и прямиком отправился в почтовое отделение. Показал и там свою секретарскую книжечку, произведшую на работников связи впечатление, они мне выдали какой-то специальный бланк, на котором я написал:
"Первому секретарю ЦК КПСС Горбачеву Михаилу Сергеевичу" - и далее со всеми стилистическими ухватками опытного доносчика начертал текст телеграммы примерно такого рода: "В то время, как мы, не жалея живота, теряя последние золотые зубы, напряженно боремся за идеалы начатой партией перестройки, всякая рутинная сволочь, в невиданном количестве окопавшаяся на местах, всеми силами мешает нам. Мы, кинематографисты, недавно проведшие свой революционный V съезд, воплощаем его решения в жизнь путем съемок прогрессивных кинокартин, но все старое, отжившее гнусно пытается сорвать наши патриотические планы... В связи с чем, как гражданин и обозначенный выше патриот, в двухдневный срок настоятельно требую публично наказать директора гостиницы "Ореанда", вплоть до расстрела без суда и следствия у памятника Ленину, на центральной площади Ялты, у почтамта, откуда, весь в слезах, дорогой Михаил Сергеевич, мол, я и калякаю сейчас вам эту маляву (раз он сказал "через мой труп", пусть будет труп), - в противном же случае будет сорван план выхода к зрителю самой перестроечной картины, которую воображение себе только может представить. Помоги, милый дедушка! Секретарь Союза кинематографистов СССР Ванька Жуков".
Роскошная, помню, сочинилась телеграмма, просто куколка, выдержанная в наикрутейших канонах классического русского доноса и любой партийной демагогии.
Разродившись этими двумя выдающимися страницами, я вдруг выяснил, что денег у меня с собой нет. Телеграфистка, сознавая ответственность врученного ей писания, почти извиняясь, говорила:
- Товарищ, без денег мы никак не можем... Я вас понимаю, дело государственное, да я и сама этого директора знаю - жуткая сволочь, но такой нерушимый у нас порядок в предприятиях связи.
Я вызвонил директора картины, он тут же приехал с деньгами. Потом телеграмму надо было удостоверять всеми возможными документами: еще раз покрутили в руках и вписали в какой-то тайный список номер моей волшебной книжки, подпись заверили круглой печатью с гербом СССР, маляву отправили.
Я понимал, что втягиваюсь в опасную игру. Если, скажем, Горбачев пошлет меня с моим доносом подальше, то уж лучше после этого вообще уезжать из Ялты от позора, закрывать картину. о остановиться я уже не мог, меня обуял неведомый мне ранее сладкий государственный кураж.
О телеграмме на всякий случай я никому ничего не сказал. С ужасом ждал, чем дело кончится.
Следующий день я провел прескверно. Кажется, что*то снимали, может, потом выпивали, даже наверное - теперь уже трудно вспомнить. а послезавтрашнее утро у дверей номера раздался едва слышный шепот и тихий стук, больше похожий на царапанье. Встаю, в одних трусах открываю дверь, вижу, какой-то неизвестный мужик мнет в руках шляпу.
- Я директор вашей гостиницы "Украина".
- Что случилось? - спрашиваю, в ужасе перебирая в уме все известные мне многочисленные прегрешения против гостиничных правил.
- Извините, что мы вас беспокоим в такое раннее время. Вы отдыхаете, я вижу. о там за углом, - мужик боднул головой за угол темного гостиничного коридора, - там директор "Ореан-ды" и заведующий "Интуристом" города Ялты. Они очень просят вас принять их.
- Как принять? - спросонья ничего не соображал я, пугаясь еще больше. - Где принять?
- По неотложному делу. Очень просят.
В номер проникли две жалчайшие человеческие тени - тот, который два дня назад выставлял меня из своего кабинета, и тот, который был над ним начальником.
- Ради бога, извините нас, вероятно, вышло ужасное недоразумение...
Принимал я их, накрывшись одеялом, по-прежнему без штанов, возможности надеть которые высокие визитеры мне не дали. Еще вчера один из них, я это знал, ни секунды не задумываясь, с большим удовольствием пристрелил бы меня где-нибудь на хозяйственном дворе вверенной ему "Ореанды" из своего табельного ствола и никогда не вспомнил бы про то дерьмо, на которое он вынужден был спортить казенный патрон.
- Извините, - почти шепотом начал именно он. - Может быть, я был неосторожен в выражениях, но я имел в виду не то, что вы подумали. Я имел в виду, что с нас сейчас тоже строго спрашивают. Разумеется, вы будете снимать там, где вам нужно. Хотите, мы немедленно переселим вас? У нас в "Ореанде" значительно комфортабельнее...
Сердце мое билось часто. С одной стороны, мне открывалось, какой я теперь великий государственный шишак. о с другой стороны, сознание этого ни малейшей радости не приносило - какая же, оказывается, исключительная гадость вся эта вонючая государственная жизнь! а государственность моей жалкой фигуры без штанов вполне немедленно можно было найти государственность другой, моей, скажем, шибко покруче, и в итоге я сейчас должен был бы не развязно валяться в постели, а, в свою очередь, где-то перед кем-то извинительно хлюпать носом и мять в руках шляпу, если бы она у меня была. е имеющая ни начала ни конца паскудная система фантомно превращающихся друг в друга бесконечных холуев и хамов.
Потом мне показали телеграмму "оттуда": "Снять немедленно всех на хрен. Три дня на смену руководства. Обеспечить прогрессивным кинематографистам и лично Ивану Жукову, секретарю Союза кинематографистов СССР, режим наибольшего благоприятствования в их нелегкой культурно-перестроечной работе. Главный Дедушка".
- Мы вас очень просим. Мы вас прямо здесь вот будем ждать, - продолжали хором причитать "интуристовские" ходоки над моей кроватью: здоровые мордастые дядьки, любой из них соплей мог бы перешибить меня надвое. - Пожалуйста, оденьтесь. Мы распорядились приготовить вам в "Ореанде" завтрак.
- Да я здесь позавтракаю...
- ет-нет, мы распорядились там. Вы именно там у нас вкусно позавтракаете. А после мы там же все и порешим.
"Ведь возьмут и отравят, твари..." - беспокойно завертелось в воспаленном государственном мозгу.
- Так мы и здесь поговорить обо всем можем. Я вам скажу, что нам нужно, какой у нас график съемок...
- ет-нет. Давайте в "Ореанде". И еще, - тут уже директорский голос от волнения пустил холуйского петуха, - мы вас очень просим, после того как вы позавтракаете, позвонить в Москву в Госкомтуризм и лично сообщить нашему Председателю, что у нас все улажено, конфликт снят - до шестнадцати часов он должен доложить товарищу Горбачеву, а в противном случае полетит и он... У них это сейчас, вы сами знаете, быстро...
Горбачев действительно тогда с легкостью необыкновеннной и безо всякого сопротивления снимал по нескольку министров в день. Я живо представил себе заодно и какого доклада от этого самого госкомтуристовского министра ожидают: он должен не иначе как сообщить о трупах высоких ходоков, со скольки залпов их, шельм, шлепнули и надежно ли закопали... Ужас!
Мне было стыдно за них, за себя и за Горбачева. Мне было жалко и их, и себя, и Главного Дедушку. Я тупо пошел, и сидел с ними, и жрал их халявный "ореандовский" салат, и позвонил потом оттуда ихнему министру интуризма, и сказал, что все улажено.
- Прошу вас, - тоже униженно сказал мне в трубку начальник над интуристами, - если вы почувствуете хоть малейшую неискренность с их стороны, увидите, что они не честно хотят исправить ошибку, а извиняются из-под палки, вот вам мой прямой телефон, вот домашний, звоните немедленно - выгоню всех на хрен в двадцать четыре часа. Вышибу из Ялты, будут у меня директорствовать, бляди, в норильском вытрезвителе...
Так в первый раз я почувствовал во рту отвратительное послевкусие практического применения власти. В первозданной ясности прочертилась иерархия холуйства, всеобщего страха, доносительства, самоуправства. И каждый в этой иерархии мгновенно мог слететь сверху на самый низ, и никто никогда бы уже не вспомнил, что когда-то этот Акакий Акакиевич собой представлял. Сам я тоже не мог не понимать, что и моя эфемерная и смешная приобщенность к этой самой власти столь же фантомна, непрочна, хлипка, иллюзорна...
Мы вернулись в Москву, все сняв. Картина заканчивалась. И вдруг я сообразил, что настал час развить и довести до невиданных высот хрупкие эксперименты, начатые с Таги-Заде. Худосочная лапша в фойе "Художественного" вдруг сама по себе проросла цветущими летними полями алых пряных маков, издающих дурманящий аромат, способный опьянить тысячные толпы страждущих.
Когда-то меня поразили слова Мейерхольда о работе над "Ревизором": "Я ставлю пьесу Гоголя "Ревизор", но со всей книжной полкой, на которой стоит его полное собрание сочинений". Мейерхольду вообще было свойственно облекать мысли в формулировки гениального изящества, краткости и точности: эта - одна из многих. Так вот, когда дошла очередь до премьеры, идея "всей книжной полки", на которой изначально стояла "Асса", уже прочно во мне сидела, я знал, что надо одновременно с премьерой картины устраивать и премьеру всей культуры, из которой "Асса" произросла. Идея эта была столь ясна и очевидна, что она тут же захватила многих, готовых ее осуществлять.
Таги-Заде к тому времени уже потерял розовое романтическое пылание щек, оставшееся дотлевать в далеких временах "Чужой белой", и был плотно поглощен развертыванием торговых точек по продаже гвоздик в метрополитене имени Ленина (бывш. Кагановича) и созданию монолитной системы всесоюзного кино-проката перестроечного времени. Мы изничтожали его на заседаниях секретариата, как злейшего врага, клеймили как поборника монополизма, который, как мы знали опять же из Ленина, ведет нас лишь к загниванию и застою. Понимаю, что в устремлениях Таги-Заде той поры было мало романтизма и много здоровой жуликоватости, да и в прагматизме ему по прошествии времени не откажешь. Сейчас мы мечемся, пытаясь восстановить это бездарно утраченное нами рыночное чудо, которое последним пусть и не из бескорыстных соображений, конечно, но все-таки пытался сохранить он, предприимчивый бывший устроитель премьеры моей "Чужой белой". О, если бы сейчас этот прокат можно было бы вернуть заново, я бы каждое утро начинал с целования портрета Таги-Заде!..
о поскольку Таги-Заде тогда был занят первоначальным накоплением капитала, у меня образовалась новая команда, поверившая в эту идею. Идеологическим центром команды, мозгом всей авантюры были мы с Даней Дондуреем - он занимался в то время социологией современного искусства, и в частности - социологией художественных выставок. Еще к нам присоединились Яна Либерис и Ванда Глазова, талантливые и энергичные тетеньки, очень много сделавшие для прокатной судьбы "Ассы". Одним из главных организаторов премьеры стал Саша Блюмин, ныне покойный, а почти сразу после премьеры - успешный председатель правления одного из крупных банков, а в ту пору мой ассистент.
Идея была простая: вместе с показами "Ассы" устроить грандиозную выставку всего живописного советского андеграунда, собрать все, что прежде выставлялось только подпольно; одновременно каждый вечер проводить концерт одной из рок-групп: сразу дали согласие выступить Витя Цой, Боря Гребенщиков, Евгений Хавтан с "Браво" и Агузаровой, свердловская бригада "аутилус Помпилус", "Звуки Му" с Петей Мамоновым. Короче, на сцену готово было явиться чумовое созвездие всех запрещенных молодежных кумиров, причем впервые они выходили из подполья на всемирный ярчайший свет прожекторов.
То же относилось и к живописи. Холсты, создававшиеся бог знает в каких подвалах, на каких чердаках, тайно вывозившиеся за границу, отрецензированные бульдозерами КГБ, впервые должны были появиться в нормальном выставочном помещении, при нормальном освещении, с каталогами, с выставочными ярлыками - автор, название, размер, техника. е нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять степень обреченности на успех этой беспроигрышной затеи".
С. Соловьев
See you,
dp.
--- FidoMail v0.1.4-99-g2f594a4
* Origin: livin' on the edge (2:5001/100)